Лето- писи предшествует особый свод, или "опись", составленная, очевидно, пос- ледним летописцем; кроме того, в виде оправдательных документов, к ней прилож..
"You are lucky to have any thing finished," he rejoined. "Since Hazard got here every thing is turned upside down; all the plans are changed...
Его собеседник, мистер Шелби, производил впечатление истинного джентльмена, а убранство и весь тон дома свидетельствовали о том, что хозяева е..
Алексей Алексеевич Перовский (псевдоним - Антоний Погорельский) (1787-1836) - писатель-романтик, по происхождению внебрачный сын богатого екатерининского вельможи, графа Алексея Кирилловича Разумовского и Марии Михаиловны Соболевской (впоследствии по мужу - Денисьевой). Основательное и разностороннее образование, полученное Погорельским в доме отца, было завершено в Московском университете, куда юноша поступил в 1805 г. и закончил его в 1807 г. со степенью доктора философских и словесных наук. К этому времени относится увлечение Погорельского и естественными науками, в частности ботаникой,результатом чего явились три публичные лекции, изданные в 1808 г. отдельной книгой ("Как различать животных от растений", "О цели и пользе Линеевой системы растений" и "О растениях, которые бы полезно было размножать в России"). Лекции эти можно считать своеобразным подступом к серьезным литературным трудам, настолько явственно проступает в них ориентация на повествовательные приемы Н. М. Карамзина, горячим поклонником которого был молодой автор. В них же заключено зерно увлечений А. Погорельского и сельским хозяйством, чему в немалой степени способствовало его участие в управлении огромными имениями отца. Во владениях А. К. Разумовского, а после смерти последнего в унаследованном от него имении Погорельцы Черниговской губернии (от названия этого имения образован псевдоним писателя) прошла большая часть жизни А. Погорельского. Литературные его наклонности проявились уже с детства. В домашнем архиве Н. В. Репинна (по указанию биографа А. Погорельского В. Горденю) хранилась тетрадка с детским сочинением Алексея, поднесенным отцу в день его именин. Но в полной мере талант писателя раскрылся значительно позднее, уже в 20-е годы, по мере его вхождения в круги московских и петербургских литераторов. Знакомство с Н. М. Карамзиным-прозаиком, личное общение с писателем определили направление художественных ориентаций А. Погорельского и характер его литературных общений. На первое место среди них следует поставить дружбу с Вяземским, начавшуюся в 1807 г. Несколько позднее (видимо, в 1810 г.) Погорельский познакомился и с В. А. Жуковским, сблизившим его с А. И. Тургеневым и А. Ф. Воейковым. Эти новые знакомства, а также свойственная Погорельскому наклонность к шутке и мистификации, казалось бы, обеспечивали ему далеко не последнее место в Арзамасе, однако арзамасцем Погорельский не стал, ибо видел главный смысл своей жизни не в литературе, а в активной государственной деятельности на благо отечества. Усилия и таланты молодого Погорельского оказались в первую очередь направленными на чиновничью службу, а обширные связи и возрастающий вес его отца в правительственных кругах открывали ему широкие возможности для быстрого служебного продвижения. Уже в январе 1808 г. мы находим его в Петербурге, где он в чине коллежского регистратора поступает в 6-й департамент Сената. Прикомандированный к П. А. Обрезкову, он участвует в служебной полугодовой поездке по центральным губерниям России с целью их ревизии, близко наблюдает жизнь отдаленных провинций, знакомится с укладом Казанской и Пермской губерний. Вернувшись в Москву в 1810 г., Погорельский в течение двух лет служит экзекутором в одном из отделений 6-го департамента и приобщается к московской культурной жизни. Он становится членом ряда научных и литературных обществ ("Общества любителей природы", "Общества истории и древностей российских", "Общества любителей российской словесности"). В чопорную и монотонно протекавшую деятельность последнего из них Погорельский пытается внести некоторое разнообразие, предложив председателю Общества А. А. Прокоповичу-Антонскому для публичных чтений свои шутливые стихи ("Абдул-визирь"). В начале 1812 г. Погорельский - снова в Петербурге в качестве секретаря министра финансов, но пребывает в этой должности недолго. С началом событий Отечественной войны 1812 года он резко меняет свою жизнь. Увлеченный общим патриотическим порывом, юноша, вопреки воле отца, поступает на военную службу: в чине штаб-ротмистра он был зачислен в З-й Украинский казачий полк, в составе которого проделал труднейшую военную кампанию осени 1812 г., принимал участие в партизанских действиях и в главных сражениях 1813 г. (под Лейпцигом и при Кульме). Отличаясь храбростью и горячей патриотической настроенностью, Погорельский прошел типичный для передового русского офицерства боевой путь, освобождал свою родину и Европу от нашествия наполеоновских полчищ, разделял со своими товарищами тяготы воинской службы, сражался с врагами, бедствовал, побеждал. После взятия Лейпцига он был замечен Н. Г. Репниным (генерал-губернатором королевства Саксонского) и назначен к нему старшим адъютантом. В мае 1814 г. Погорельский был переведен в лейб-гвардии Уланский полк, стоявший в Дрездене. Здесь Погорельский находился около двух лет, в течение которых смог близко познакомиться с творчеством Э. Т. А. Гофмана, оказавшего на него очень значительное влияние. Одним из первых в России Погорельский в своих повестях использовал традиции замечательного немецкого романтика. В 1816 г. Погорельский выходит в отставку и возвращается в Петербург с тем, чтобы продолжить свою гражданскую службу, на этот раз - чиновником особых поручений по департаменту духовных дел иностранных вероисповеданий. Здесь круг литературных знакомств будущего писателя значительно расширяется; он общается с Н. И. Гречем, арзамасцами, а также с А. С. Пушкиным, поселившимся после окончания Лицея в Петербурге. Именно в первые послевоенные годы Погорельский пробует свои силы в поэзии (перевод одной из од Горация был напечатан в журнале Греча "Сын отечества" (1820, Ч. 65.), участвует в литературной полемике, защищая поэму "Руслан и Людмила" от нападок консервативно настроенной критики (в частности, А. Ф. Воейкова). Служба, отнимавшая у Погорельского много сил, позволяла ему все же отлучаться из Петербурга и подолгу жить в Погорельцах, с которыми связана работа писателя над повестью "Лафертовская маковница", явившейся первым в русской литературе опытом фантастического повествования романтического типа. Опубликованная в журнале А. Ф. Воейкова "Новости литературы" в 1825 г., она казалась настолько необычной, что вызвала специальное разъяснение редактора - так называемую "Развязку". в которой было дано рационалистическое объяснение фантастических мотивов и образов повести Погорельского. Ироническую полемику с Воейковым, не принимавшим новаторских черт романтической повести "Лафертовская маковница", Погорельский ввел в свой сборник "Двойник, или Мои вечера в Малороссии" (1828), в который вошла и "Лафертовская маковница": "...кто непременно желает знать развязку моей повести, - писал в "Двойнике" автор, - тот пускай прочитает "Литературные новости" 1825 r. Там найдет он развязку, сочиненную почтенным издателем "Инвалида", которую я для того не пересказал вам, что не хочу присваивать чужого добра". Сразу же после появления в печати "Лафертовской маковницы" с нею познакомился Пушкин, написавший брату из Михайловского 27 марта 1825 г. "Душа моя, что за прелесть бабушкин кот! Я перечел два раза и одним духом всю повесть, теперь только и брежу Три(фоном) Фал(елеичем) Мурлыкиным. Выступаю плавно, зажмуря глаза, повертывая голову и выгибая спину. Погорельский ведь Перовский, не правда ли?" Так состоялся литературный дебют Перовского (Погорельского), и с этого момента это новое литературное имя получило известность и широкое признание. Еще больший успех выпал на долю "Двойника" Погорельского: о книге сочувственно отозвался "Прусский инвалид" (1828, ч. 83), отметивший, что "не многие повести так занимательны, так остроумны. Не многие рассказаны и связаны с таким искусством". "Северная пчела" писала: "Автор искусно воспользовался разными поверьями, темными слухами и суеверными рассказами о несбыточных происшествиях и передал их нам еще искуснее, умея возбуждать любопытство и поддерживать его до самой развязки" (СПч. 1828. № 38). К 1829 г. относится детская фантастическая повесть "Черная курица" (СПб, 1829), одобрительные отзывы о которой поместили некоторые журналы, например "Московский телеграф" (1829. Ч. XXV. № 2). Начиная с 1830 г., писатель активно сотрудничает в "Литературной газете", где была опубликована первая часть наиболее значительного, итогового произведения Погорельского - романа "Монастырка", который затем был издан в двух частях в Петербурге и вызвал оживленную полемику в журналах. "Сей роман, - отмечалось в "Русском инвалиде", - есть необыкновенное, приятное явление в нашей словесности. Он богат занимательными происшествиями и ярко обрисованными характерами, а потому жив и любопытен" (1830, Не 17). Рецензент "Московского телеграфа" увидел в "Монастырке" лишь "приятное описание семейных картин", "рассказ доброго приятеля о добрых людях, которым встречались иногда неприятности" (1830. Ч. XXXII. № 5). "Настоящим и первым у нас романом нравов" названа была "Монастырка" в "Литературной газете", активно поддержавшей Погорельского (1830). С 1826 г. Погорельский снова и подолгу живет в Петербурге, занимая ряд видных должностей и состоя в Комиссии по устройству учебных заведений. Летние месяцы он по-прежнему проводит в Погорельцах. Весной 1827 г. писатель отправляется в заграничную поездку, которая продолжалась около года. Служебная деятельность Погорельского, протекавшая весьма успешно, в условиях все нараставшей общественной реакции не приносила удовлетворения и завершилась отставкой в 1830 г. Последние годы своей жизни писатель проводит в Погорельцах, наезжая, однако, и в Москву. Все свое время он посвящает литературному труду, а также воспитанию своего племянника (сына родной сестры писателя, графини А. А. Толстой), будущего известного поэта, прозаика и драматурга А. К. Толстого. Незадолго до смерти Погорельского в его московской квартире побывал Пушкин, с живостью описавший в письме к жене эту встречу: "Был я у Перовского, который показывал мне недоконченные картины Брюлова. Брюлов, бывший у него в плену, от него убежал и с ним поссорился. Перовский мне показывал Взятие Рима Гензериком (которое стоит Последн(его) дня Помп(еи)), приговаривая: "заметь как прекрасно подлец этот нарисовал этого всадника, мошенник такой"" (Пушкин. Т. XVI. С. 115). В юмористической сценке, нарисованной Пушкиным, тонко подмечен юмор Погорельского, которым окрашены многие его произведения. Самобытность его писательской манеры была по достоинству оценена писателями пушкинского круга, способствовавшими успеху его произведений у современников. 21 июля 1836 г. в Варшаве, по дороге в Ниццу, куда он направлялся для лечения туберкулеза, Погорельский скончался.
Тем временем:
...
Поодаль человек среднего роста, в простой чумацкой свите с видлогою
стоял, опершись на батог4, и, насвистывая в пальцы, внимательно смотрел на
молодого безумца. Вид этого человека с первого взгляда не обращал на себя
внимания, но, всмотревшись пристальнее, ие скоро можно было отвести от него
глаза. Он стоял без шапки, которую сронил в толпе. Длинный оселедец
спускался с бритой его головы и закручивался около уха. Смуглое лицо,
правильные черты, орлиный нос, нагибавшийся над черными усами, и быстрые,
проницательные глаза обличали в нем ум, сметливость и хитрость, а широкие
плечи и грудь, крепкие, жилистые руки и богатырское сложение тела ясно
говорили о необыкновенной его силе. В движениях и поступках его, даже в
самом спокойном положении, видны были решительность и смелость. Ему казалось
от роду не более сорока лет, но или сильные страсти, или заботы побороздили
уже чело его морщинами. Он выжидал, пока роскошный молодой чумак, обходивший
в это время круг, с ним поравняется. "Здорово, Лесько",- сказал он гуляке,
когда наконец тот подошел к нему. "Ба! это ты, Кирьяк? давно, от самой
Умани, я с тобою не видался. Здорово, приятель, здорово!" - "Ну, как
поживаешь?"- "Как видишь: бью в свою голову, пью да гуляю".- "А волы?" -
"Всех распродал! Отец отпустил со мною тридцать пар-остался налицо вот этот
батог".- "Хорошо же ты отцу припрочиваешь на старость!"- "А, что будет, то
будет! Живу, пока звенит в кармане, а перестанет звенеть - тогда или под
красную шапку, или в удалую шайку".- "Дело вздумал! то есть: и в том и а
другом случае ты будешь спиною отвечать за голову..." Это истолкование
рассмешило стеснившуюся вкруг них толпу, и молодой чумак, не находя лучшего
ответа, сам рассмеялся.
"А ты, Кирьяк Максимович,- сказал он после короткого молчания своему
знакомцу,- каково чумакуешь? человек ты осторожный и даром копейки не
роняешь; я видел тебя в Умани на пятидесяти парах, и ты привез туда бог
весть сколько московских товаров! С тобою были лихие купчики: также любили
потешиться, как и я грешный!" - "Я и теперь с ними приехал; да переморил
своих бедных волов по этой слякоти и даю им отдых...
